Счастье можно найти даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету.

ЯНВАРЬ 1979, ЛОНДОН

Черные тучи сгущаются над магическим миром. Кому-то они сулят славу, богатство и власть. В других же вселяют лишь страх и отчаяние. Третьи же готовы бороться за свою идею, за мир в домах друзей и близких. Столкновение неизбежно, это лишь вопрос времени. Каждый сейчас может изменить ход истории. Каждый может сделать шаг в неизвестность. Время пришло.

Marauders. Via Dolorosa

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Via Dolorosa » ОМУТ ПАМЯТИ » только рыбы в морях знают цену свободы;


только рыбы в морях знают цену свободы;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Только рыбы в морях знают цену свободы;
но их немота вынуждает нас как бы к созданью своих этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом. Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах, свойства тех и других оно ищет в сырых овощах. Кочет внемлет курантам.©

однажды тут будет нормальное оформление

https://i.pinimg.com/736x/1d/f1/4d/1df14df366351d5fcb01f5fa0bc6da7c.jpg

Варвара Александровна версус Улла Юлиусовна

даты и места перекрутились в месиве двух магических войн

Отредактировано Ulla Jänes (2018-01-27 15:31:49)

+2

2

Мюллер выглянул из окна и увидел Штирлица:
- Куда это он идет? - подумал Мюллер.
- Не твое собачье дело, - подумал Штирлиц.

Любые опрометчивые поступки несут за собой самые непредсказуемые последствия. Ты как будто подкидываешь в воздух монетку, и сердце ёкает от предвкушения, что же тебе выпало в этот раз: орёл или решка? Но, господа, мне нравится спускать деньги на радости жизни, а не швыряться ими в воздух и стоять дураком с открыть ртом, ожидая, пока монетка свалится обратно на ладонь. И мне до одурения противны оправдания по подобию «судьба штука загадочная». Судьба – экзальтированная шлюха, и отнюдь ненароком слово «фатальность» ведёт свою этимологию оттуда же, откуда и «fatale», которое является обязательным штрихом к любой уважающей себя «femme», к каковой судьба, безусловно, и относится. Отношения с ней выстраиваются точно так же, как и с любой другой женщиной: пока ты позволяешь ей думать, будто бы она вертит тобой по своему усмотрению, ты получаешь её благосклонность и отличное расположение духа; но стоит тебе сделать хотя бы шаг влево, она закатит тебе безобразную истерику. Лично я до сегодняшнего дня считала себя её баловнем: на любые предпринимаемые мною шаги эта штучка щедро вытаскивала из мешка подарки. Судьба любила меня за последовательность и умение отдаваться всякому делу, за которое бралась, до конца; и в случае ошибок всегда давала возможность на реванш. Она научила меня создавать видимость импровизации в тех ситуационных моделях, когда всякое действие было взято под контроль – и на любой выпад извне довольно быстро просчитывались вариации дальнейшей модели поведения для успешного достижения поставленной цели. Глупо, конечно, предаваться в данный момент софистике. Однако, это единственное знакомое мне средство, способное отвлечь от нытья не так удачно и так не вовремя травмированной ноги, отдающей ядрёно болезненными вспышками при всякой попытке мало-мальского движения. Пока во мне сохраняется способность мыслить и прослеживать логические цепочки, я могу держать панику под колпаком и не давать ей разрастаться.

А, чёрт возьми, как хорошо всё начиналось! Насколько простой казалась поданная задачка – буквально два пальца об асфальт, я на таких делах собаку съела. «Почему бы и нет», – подумалось некстати мне. Почему бы мне не отправиться вместе с Роули и Трэверсом на променад и за компанию с ними, ну так, по ходу прогулки, не поучаствовать в «расколе звезды»? Ведь, видите ли, проработав почти двадцать лет в Международной конфедерации магов, мне порядком набили оскомину американские коллеги, а особенно один, который слишком много трепался о соблюдении прав, оплоте демократии и о том, что «Соединённые Штаты – больше, чем набор “красных” и “синих” штатов». Пускай мистер Вильсон и не приходился ни в коем разе потомком тому самому Вудро, да и мозгов у него явно не хватало сочинить аж четырнадцать пунктов; но, подобно своему однофамильцу, он слишком громко и самонадеянно орал с международной трибуны об «угрозе для человечества». Я отмечала уже про последствия принимаемых решений – и в конкретном случае имелись все предпосылки для лишней чесотки в заднице в виде стекающейся на просторы Великобритании массы борцов за светлые идеалы, поднакопивших слюны, чтоб поплевать на жупелы. А самое отвратительное заключалось в том, что среди сего потока обязательно найдутся толковые волшебники, которые приедут вовсе не геройства ради, но – вполне осознавая, как легко может перекинуться «болезнь» с островов на материк и перерасти в самую настоящую эпидемию; и вот тогда-то магическое общество Европы действительно содрогнётся, заревёт и поднимающийся с колен медведь, защищая своих медвежат, и начнётся хаос новой мировой войны. Не знаю, смотрел ли мистер Вильсон так же далече, как нарисовала себе эту картину я, – увы, узнать не хватило времени, – но само желание пообщаться во внеурочное от работы время воспринялось с энтузиазмом. Хотя, не стану лукавить, я шла еще и с исследовательской миссией, достойной диссертации: если ощипать с орла перья, чем он будет отличаться от той же курицы? Ну Роули и пощипал: он, знаете, такой гигантский блондин с ручищами размерами с лопату каждая. Мистер Вильсон моментально перестал, как выразился всё тот же Роули, быть «фотогигиеничным». А ещё через пару минут произошло то, что маленько подпортило нашу душевную дружескую посиделку.

В свою защиту я могу заметить следующее: мы планировали всё организовать в соответствии с демократическими принципами. Наша гуманность не знала границ и представляла собой сущий прецедент. Никто никого не собирался убивать: так, легкая корректировка памяти и никак не влияющее на пирамиду Маслоу Imperio. Но Трэверсу точно моча в голову ударила от близости блюстителей порядка, и ему вдруг показалось весьма привлекательным решение «был мистер Вильсон – и нет мистера Вильсона». Тем временем Роули разгневанным кабаном поскакал из комнаты вон навстречу «славной драчке» – у этих скандинавов, кажется, в крови все их мифы и легенды о Вальхалле и бесконечно пирующих там головах. Что с ним сталось далее, я, честно, без понятия, потому что зачистка оставленного дерьмища досталось именно мне, как женщине. «Нет тела – нет проблем», – очень кстати вспомнилось, пока трансфигурировала тело мистера Вильсона в кость. Каждая секунда была на кону, и Трэверс мог бы помочь выиграть пару минут, поиграй он командно. Щелчок аппарации прозвучал всего за три удара сердца до того, как приблизились шаги к порогу. Я успела схватить кость за два удара до того, как в мою сторону полетела вспышка чего-то, чего мой мозг не успел зафиксировать. Ведь главное то, что я всё-таки успела унести свою жопу до того, как в меня попало. Главное то, что я всё-таки успела увидеть лицо того, кто вбежал первым и швырнул заклятие. Точнее, вбежала и швырнула. Барбара Пирожкова. Можно сказать, мой единственный и неповторимый ryssä из всех ryssä… И на этом всё: при нашей этой встрече ей всё равно не видать моего лица. Оно скрыто маской. Маской не из огурца. То ли рифма получилась, то ли болевой шок, уже и не разберу.

И вот я с расщепом на какашкиных задворках. Задворки по сути своей и антуражем похожи до невероятности друг на друга – доверьтесь мне, уж мне-то лучше знать: всякий раз, стоит о чём-то с упоением задуматься, как инстинкты енота берут верх, и дивным образом вдруг обнаруживаю себя свернувшей в самую злачную дырищу, каковая только может найтись во всём Лондоне. В отличии от диких собратьев, а также не забывая о столбняке, бешенстве и других прелестях, которые можно подцепить, счастливо в помойки не зарываюсь, пакеты не раскурочиваю, содержимое фейерверком не разбрасываю вокруг своей тушки. Иногда, каюсь, возникает страстное желание, которое получается успешно подавить в зародыше, ибо вдруг вон та крыса, например, отвлеченно предположим, какой-нибудь Петтигрю – и завтра о моей выходке станет известно абсолютно всем и каждому? Это же позор на всю оставшуюся жизнь... Так что ничего странного в выборе места отдыха нет совершенно. По мне так, может, и не скажешь, но я себя тут ощущаю вполне комфортно. И в детстве, помнится, металась перед выбором, кем же стать: начальником кладбища или начальником всех свалок Таллина. Потому что именно в этих двух индустриях крутятся самые большие деньги, а не в кинематографе и в космосе, как думали мои менее предприимчивые одногодки.

На небе собираются тяжелые кучевые тучи, кругом разливается напряженная серость – еще немного, и ливанёт. Точно, ливанёт. Вдалеке слышны перекаты грома: где-то уже успела разгуляться горячая августовская гроза, и сейчас она осьминогом протягивает свои щупальца дальше. Левая брючина начинает пропитываться густой и драгоценной, если верить поддерживаемой идеологии, субстанцией. Брючина чёрная, но стоит потрогать и поднести палец к лицу, то видишь красное. Вам не кажется абсурдным рассуждать о чистоте крови посреди подворотни? Мне – да. Буквально о возвышенном и низменном. Как цветы и говно в одном предложении... К слову, о говне: мистера Вильсона я прицельно запульнула в пакет с символикой McDonalds. Ну, чтобы и он тоже чувствовал себя комфортно и всё напоминало ему о Родине.

Хлопок! И я думаю: очень умно с твоей стороны, мой дружочек рюсся. Очень надеюсь, что маленькому пиздюку Трэверсу как минимум палку в жопу засунут, чтоб неповадно было впредь кидать своих товарищей. Если доберусь до бадьяна, то завтра первым делом так и поступлю, устроив красный террор.
Спокойно, Маша…

Мюллер услышал шаги за окном и спросил: 
- Кто идет?
- Дождь, - ответил Штирлиц и забарабанил пальцами по стеклу.

… я Дубровский! – откликается и заканчивает фразу эхом из тысяча девятьсот семьдесят восьмого года всё та же Улла; появляясь именно в тот самый момент, когда перед глазами Барбары резко заплясали чёрные мошки, а ноги почему-то стали ватными. «Бедная ryssä», — глухо ойкает в груди, когда Барб – слишком слабая, чтобы гордо отказаться от сторонней помощи, — послушно позволяет обхватить себя за талию и отвести к больничной койке. Но русак остаётся русаком, хоть в масле его изжарь; «засунь свою жалость поглубже в задницу» – советует первый же адресованный персонально Улле взгляд, стоило только Пирожковой устроиться поудобнее на скрипучей перине.
Как говорил мой дед: «Женщина – это тайна, покрытая макияжем». Но мой дед редко в тему говорил. – Страшное враньё, на самом деле, ибо ни одного из своих дедов она и в глаза-то ни разу не видала; но нужно же с чего-то начинать разговор, верно? Не сидеть же им друг напротив друга, многозначительно выпучивая глаза в застывшей тишине. Они же, всё-таки, “жэнщины”, как весьма прозорливо и метко подметил Хэмиш; им найдётся, о чём поговорить. Ведь только “жэнщина” может правильно понять эмоциональное состояние другой “жэнщины”  и подобрать “правильное слово и доброе напутствие” – такова была изначальная задумка с добрым помыслом. Или даже не задумка, а красивое прикрытие, которым Хэмиш объяснял своё собственное неумение (?), страх (?), отчаяние (?) увидеть возможные слёзы принсённой его же собственными руками в больницу искалеченную боевую подругу. «Или, что ещё хуже, боится заплакать сам, потому что не уберёг», – проскальзывает осторожное предположение, на котором не хочется заострять своё внимание; как и на этой чёртовой жалости, продолжающей точить острые зубки изнутри. Потому что жалость не всегда унизительна, как считает белёсая ryssä. Нет, думает Улла, иногда жалость становится крепким фундаментом для куда более страшных чувств.
Я пришла, чтобы почистить тебе апельсины и рассказать кучу дурацких историй. У меня их много… – и историй, и апельсинов, в смысле.

Мюллер шел по лесу и услышал стук. "Дятел," -  подумал  Мюллер. "Сам ты дятел," - подумал Штирлиц, сворачивая рацию.

А за что вас, русских, любить? – Видит Бог: она долго терпела гнусные провокации со стороны этой бледной воблы, приведённой Хэмишем к столу под соусом “у вас точно найдутся общие темы для беседы”; но теперь её бесподобное эстонское терпение лопнуло. И по сей причине вежливое внимание, присущее Улле-дипломату, стремительно уносится примерно в те же самые степи, где в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году находилась независимость четырнадцати республик от РСФРС и позже окажется нос Тёмного Лорда.
Послушай, что я скажу, ты, истинная патриотка Святой Руси… – свинтившая удочки сразу после окончания Дурмстранга, к тому же, а не пронизанного расписным духом под “хохлому” Колдовстворца, а так же ни разу не побывавшая с тех пор в родной-то стране; но не будем пока что заострять на данном моментах внимание… – с гражданством Великобритании… – Ничего не смыслящий в русской речи, но правильно трактующий интонации в голосе Хэмиш старательно пытается подсунуть ей очередной бокал с винишком; она разгорячённо отмахивается от него, как от назойливой мухи, твёрдо произнеся “NET”, и ультимативно припечатывает: – Балет у вас прекрасный, композиторы у вас гениальные, среди писателей и поэтов у вас столько самородков. Но народ! Народ, может, у вас… – ну так, чисто гипотетически если предположить, – …и хороший. Только люди – дерьмо. Вам, русским, свойственно чувство вины и подозревать весь окружающий мир, по отношению к которому вы сами же занимаете надменную позицию. Это только про вас, русских, могли написать «он с тем же чувством целовал, с которым убивал».
Увы и ах: Улла, прожившая среди кошмарных ryssä львиную долю лет, и представить не могла, что всё сказанное о них каким-то неведомым образом стало просто идеально подходить под описание и её самой.

Штирлиц шел по мосту. Позади себя он услышал шаги.
"Это Мюллер", - думает Штирлиц.
"Да, это я", - думает Мюллер.

Спокойно, Маша, я Дубровский. – Можно было бы и получше придумать первые – за тринадцать лет разлуки – слова; но мне становится всё паршивее и паршивее, и я даже закрываю глаза – чуть больше, чем на мгновение, – пытаясь справиться с подступающей к глотке дурнотой. Ботинок противно хлюпает, мою физиономию кривит в гримасе, когда я решаю выпрямиться вверх по стенке, чтобы отвечать с достоинством, а не униженно глядя снизу вверх.
Придумываешь подходящее заклинание или тянешь время в ожидании подкрепления? – Можно ещё какой-нибудь любезную реплику сообразить. Например, о погоде. Или сделать комплимент по поводу её внешности: совсем не изменилась с момента нашей последней встречи, только линия рта стала жёстче. Или о том, что скучала, - и это было бы полуложью: когда-то я думала, что моё сердце не выдержит и остановится от тоски, а – смотри же – выжила, сумела отставить в самый глухой угол памяти ящик с воспоминаниями. И никаких острых кульбитов не происходит в моей грудной клетке при виде неё, только слабое трепыхание. – Я не буду с тобой драться. – И не потому, что мои силы на исходе, а потому что не хочу и не буду. Потому что когда-то мне доводилось представлять Барбару в качестве своего самого лучшего друга – и я даже действительно верила в то, о чём говорила вслух, – а я, знаете ли, не из тех людей, у кого есть “лучшие друзья”.

Отредактировано Ulla Jänes (2018-01-28 15:10:30)

+1

3

еще в зеркалах живет
мой неопрятный вид.
страшное слово «вперед»
губы мои кривит.

У меня за душой ни кого и ничего. Я иду куда-то, не разбирая дороги. Думаю, что выбрала правильный путь, иду дорогой истины, а на самом деле перед глазами только смутные образы и планы. Папа всегда говорил, что человек счастлив, только когда живет по совести и сам себе не врет, видит себя настоящим, а не через призму розового «наверное, правильно вот так». Счастлива ли я? Живу ли я по совести? Смотрю на себя трезво или обманываюсь? Я хороший человек? Хороший человек должен считать самого себя хорошим? А сравнивать с кем? Как понять, куда дальше идти и как быть? Если я задаюсь этим вопросами и занимаюсь самоедством, сомневаюсь в себе и своих поступках. Значит ли это, что я свернула не там и выбрала не ту жизнь? Чем старше я становлюсь, чем дольше держусь далеко от Родины, чем меньше людей стараюсь подпустить к себе, тем тяжелее находятся ответы на все мои вопросы. Я просыпаюсь и засыпаю с пустой головой. Если думаю о чем-то, то скорее о работе или быте, которые рассчитаны и выверены до автоматизма. Я хожу исхоженными дорожками, ем уже почти безвкусный хлеб и рука в положенное время тянется за чашкой с чаем, даже если я его себе не делала.
Отец всегда находил поводы для улыбок, он всегда умел видеть в людях и в жизни что-то хорошее. Он всегда пел, даже когда на душе кошки скреблись. Он всегда был рядом и поддерживал меня. А теперь его нет рядом и никто не поет мне песни про царя Колбаску, не целует на ночь в лоб, не будит запахами рисовой каши с тыквой и не угощает неизвестно откуда взявшимися вафельными конфетками. Каждый день я просыпаюсь в одно и то же время. Спускаю ноги на ледяной пол, нащупываю тяжелые тапочки и шаркая направляюсь в ванную. Из зеркала на меня смотрит бледная тень некогда счастливого человека и криво улыбается, пока руки этой тени пытаются уложить мою вечно торчащую челку. В Атриум я аппарирую самая первая, здороваюсь с уборщицей, вокруг которой пляшут швабры и тряпки, и волочу ноги в кабинет. Очищаю рабочую магию от каминной сажи и надолго замираю у зачарованного окна, за которым снег валом валит на брусчатку и синие ели у мавзолея.

я был попросту слеп.
ты, возникая, прячась,
даровала мне зрячесть.
так оставляют
след.

У Вари, большую часть сознательной жизни прожившей среди иностранцев и вдали от Родины, на двадцать пятом году жизни вдруг проявляется патриотизм такой силы, что ни заткнуть, ни спрятать. Но патриотизм такой кривой и кособокий. Пирожкова отзывается на иностранные имя и фамилию. Говорит на английском, румынском, немецком и чуть-чуть французском, знает несколько хамских выражений на гоблинском, даже пользуется ими, а вот по-русски даже уже не думает. В своей собственной голове она думает на английском и только потом, при необходимости, переводит на родной. Варя носит одежду сшитую британскими швеями. Есть еду, которую готовят британские домовые эльфы и домой себе покупает не пельмени, и даже не булку с маслом. Варя ест яйца Бенедикт на завтрак и запивает эрл грэем. И паспорт у нее гражданки Великобритании, и собственность у нее куплена в Шотландии, и даже дурацкой сове она дает польское имя, а не русское. И ни в одной из Советских Республик она не была с момента похорон отца, даже не стремилась. Но присаживаться на уши Харольду и спорить с ним о величии «своей страны», ей это никогда не мешало. Патриотка Барбара била себя в грудь и с пеной у рта, да на повышенных тонах говорила о своем доме, о любви и тоске по нему. Пока не познакомилась с госпожой Йанес.
Хэмиш пригласил Варю накануне, сказал, что будут только свои. Варя подумала, что «свои» - это сотрудники аврората,  максимум кто-нибудь еще из управления и члены семьи. А оказалось, что у Хэмиша, в отличии от живущей бирюком Вари, своих куда больше и Пирожкова среди них чувствовала себя чужой. Харольд сбежал от нее сразу же, как только увидел в дверях. Сегодня у него не было настроения вступать с ней в словесные перепалки или слушать о том, как в ей в детстве хорошо жилось в Москве. Трава была зеленее, конфеты слаще, а о душевности застольных посиделок и говорить нечего. Варе было скучно. Варе было одиноко. Варе больше всего хотелось вернуться домой и почитать книжку или лечь спать, или погулять. Да что угодно, лишь бы не стоять такой красивой, в платье белом, потягивать кислое вино и смотреть как все вокруг улыбаются друг другу, как всем хорошо и комфортно. Но обижать Хэмиша не хотелось. Хэмиша Варя очень любила и уважала, поэтому стояла тихо в сторонке, пила предложенное вино и искала в толпе знакомые лица. Не прошло и часа, как хозяин вечера не выплыл из этой толпы, держа под ручку саму Уллу Йанес, о которой Варя до этого только слышала и пару раз видела в стенах Министерства. Улла казалась Варе самой красивой и восхитительной женщиной, которую ей только доводилось видеть. Пока не открыла рот и не вступила в диалог. Пирожкова себя человеком осознала только спустя часа полтора, когда слишком сильно сжала в кулаке хрустальный бокал и раздавила его. Улла ее взбесила, Улле хотелось треснуть промеж прекрасных глаз или превратить во что-нибудь. В жабу с серпом и молотом на спинке, например. – А ты убивала когда-нибудь? Случалось такое в твоей жизни? И как, похожи эти чувства на те, с которыми ты целуешь? Мне так не показалось, а я ведь русская. По твоей логике я должна испытывать то же самое. Разве нет? Что еще о русских скажешь? Мне про надменность тоже понравилось, хороший аргумент, но не такой сильный.

я входил вместо дикого зверя в клетку,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
с высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
бросил страну, что меня вскормила.

Целители слишком много говорят и очень часто приходят проведать. Варю утомляет их компания, их вопросы, их профессиональная забота и то, что с ней обращаются как с ребенком. Ее называют зайкой, солнышком и рыбкой. Ей меняют утки с таким выражением лица, будто она золотом испражнялась и тем самым спасла их от нищеты. Варя чувствует себя беспомощной, очень уставшей и злится, потому что даже сказать ничего не может. Она видит целителей только одним глазом и совсем не чувствует свое лицо, и руки такие тяжелые, что поднять их сил совсем не хватает. Ей сразу говорят, что магические раны тяжело исцелить, что шрам останется в любом случае и ничего поделать с этим они не могут. Говорят, что ей еще какое-то время придется провести в Мунго, потому что повреждений внутренних очень много, к тому же, нужно посмотреть как будет вести себя рана и как срастутся кости. Варя их слушает вполуха, ей очень тяжело держать глаза открытыми и концентрироваться на чем-либо, кроме боли во всем теле. Кости ломит, щека пульсирует и горит, икры сводит судорогой, пальцы на руках тоже. Первые два дня Пирожкова почти все время спит, а когда просыпается, в нее вливают еще тонну вонючих и мерзейших зелий, от которых ее снова тянет в сон.
В палате слишком светло, слишком сильно пахнет больницей и чистотой. Настолько неприятно и резко, что дышать приходится через рот. Глаза почти все время болят от яркого света и Варя слепо щурится, когда ее перестают усыплять и притаскивают какие-то буклеты, да пару женских романов, потому что больше нечего предложить ей, чтобы скоротать время. Навещать никто не приходит и впервые за всю свою жизнь в Англии, Варя обижается, чувствует себя брошенной, одинокой, никому не нужной и ничтожной. Впрочем, она и сама прекрасно знает, что в ее состоянии тяжело встречать гостей. Но обида все равно гложет и греется в груди. Хэмиш мог бы зайти, он же знает где она. Пирожкова очень старается думать только о хорошем и мечтать поскорее выписаться. Читает дурацкие женские романы и просит целителей ничего ей не говорить про рану на лице, кроме советов по уходу за ней после выписки. Она даже не смотрит на себя в зеркало и держит руки подальше от лица, чтобы не начать ощупывать то, что до недавнего времени было скрыто под повязками. На четвертый день ей разрешают встать и Варя с огромным трудом добирается до окна, держась за койку, тумбочку и стену. Она стоит у окна, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами, когда дверь открывается и вместо целителя входит Улла. У Вари от ее жалостливого взгляда коленки предательски дрожат, и губы дрожат, и подбородок. Но Варя все заталкивает глубоко внутрь и держит лицо, хотя и позволяет Йанес помочь вернуться в койку. Самостоятельно она бы точно не справилась, а падать при Улле и показывать насколько слаба, Пирожковой хочется меньше всего на свете. А Улла держится молодцом, настоящий дипломат и человечище. Она помогает ей устроиться, сама находит себе стул, присаживается поближе к койке и все время говорит, говорит, говорит. Варя смотрит на нее, такую красивую и живую, смотрящую с беспокойством и хочет спросить о чем угодно. О том, чем кончилась ее, Варина, вылазка. Поймали ли тех, кто ее пытал. Где Хэмиш. Почему он не приходит. Сколько ей еще тут находиться и как скоро она сможет вернуться на работу. Но с языка срывается то, о чем вслух говорить не принято, не должно. – Улла, тебе нравятся женщины со шрамами и в перспективе хромающие? И я тебя не как друга спрашиваю. 

переживи миг.
и переживи век.
переживи крик.
переживи смех.
переживи стих.
переживи всех.

Этой встречи я жду тринадцать лет. Каждый день, засыпая, я представляю, что скажу ей и как буду себя вести. Мне кажется, что я готова к любым вариантам, ко всему. У меня для нее заготовлена целая речь, очень колкая и честная, берущая меня за душу все эти годы. Мне кажется, что я уже отлюбила и забыла. В человеческом сердце просто нет столько места, чтобы уместить в себе столько чувств к нескольким людям. Мне кажется, что у меня в душе ничего не дрогнет и никакая волна не поднимется, если я еще хоть раз, хоть одним глазком ее увижу. Но сердце предательски екает и я чувствую, что это она, когда срываюсь с цепи и как самая настоящая ищейка иду по следу.
Это не должно было быть так тяжело и больно. Но Улла произносит свое коронное приветствие и выпрямляется, возвышаясь надо мной, а у меня все внутри переворачивается и обрывается. Мне почти физически больно видеть ее такой и в этих обстоятельствах. Даже дышать становится тяжело от этой мешанины чувств и эмоций, которые накатывают и накрывают с головой, тянут на самое дно, где еще к ней что-то живо и теплится. Мне хочется ее обнять и задушить, хочется поцеловать и ударить, добить ее, ткнуть палочкой в рану на ноге или сунуть туда руки. Сделать что-нибудь очень плохое и сделать ей еще больнее. Прижать ее к себе и успокоить, помочь, спрятать ото всех, позаботиться. Я за этот миг к Улле столько всего чувствую, что сердце болеть начинает. Для меня этого всего оказывается слишком много. Все отходит на второй план, все разумные мысли куда-то пропадают. Остаются только эмоции, чувства и инстинкты. И все тяжело, даже просто отдышаться и взять себя в руки. А Улла говорит, у нее находятся какие-то слова. Так всегда было. Она всегда говорила, пока я молчала и жадно слушала каждое ее слово. Я любила ее голос, любила ее слушать, даже когда она ругала меня, мою работу, мою страну или выбор чая на завтрак. – Ты мое задание. – Голос скрипит и звучит так, будто куски пенопласта друг о друга трут. В горле стоит ком и перед глазами черные мушки. Мне очень хочется ударить Уллу, прямо в ее красивое лицо, разбить губы или даже сломать нос. – Ты мое задание. Тут только ты и я. Какого черта, Улла?! Почему ты здесь?!

+1

4

Штирлиц зашел в туалет, вытащил карандаш и написал на стене:
"Мюллер - скотина".
Это была первая надпись, сделанная советским солдатом на Рейхстаге.

У истории нет сослагательного наклонения — от избитости фразы зубы сводит, но как же она чертовски верна. И я не знаю, от чего на меня начинает накатывать сонное раздражение: от потери крови или меня в принципе начинает подбешивать этот начинающий слишком уж затягиваться вечер со всеми его угрозами на ливень.
Значит, помоги мне в целости и сохранности добраться до дома. В противном случае ты провалишь «своё задание».
Не всё ли мне равно, какой ещё штрих может добавить Барбара к и без того уродливому образу Уллы Чёрт-Побери-Какая-У-Неё-Там-Ныне-Фамилия, живущему у неё в голове? Будем ближе к делу – или, правильнее сказать, телу для парной аппарации?

Штирлиц попал в глубокую яму и чудом из нее вылез. "Чудес не бывает", - подумал Штирлиц и на всякий случай залез обратно.

«Сердце красавиц склонно к измене», – сетует в чьём-то радиоприёмнике голосом Карузо герцог Мантуанский из оперы Верди, неразборчивый дамский поклонник; а затем, доведя общее недовольство слушателей из соседней палаты ветреной женской натурой до истерики, вдруг закручивает: «но изменяю первым им я». Сердце Уллы Йанес в данную минуту тоже склонно к измене – пускай и в переносном смысле. Оно бьётся слишком часто и слишком громко, чтобы его не могли не услышать другие. Сотни вариаций ответов, призванных уйти от прямого ответа на заданный так просто и так удивительно беспечно принципиально важный вопрос, исключительно на рефлексах генерирует разум. Начиная от попахивающей кретинизмом шуточки «а что, великий и ужасный Аластор Муди решил сделать корректирующую операцию по смене пола?» и заканчивая откровенно лживым «как “не друзья” мне нравятся только мужчины». Но время идёт, и её продолжают расстреливать чуть ли не в упор глаза Пирожковой. Ещё немного – и можно будет отлить в бронзе чистосердечное «слухи о любви моей нации к неспешности действительно имеют некоторое зерно правды».   
Ты не подумай: я не пытаюсь найти обоснование ответу “нет”, – есть полуложь, а есть ещё и полуправда. Правда заключается в том, что она приглушает жужжание в голове в надежде нащупать слова для осторожной честности. – Понимаешь, ryssä, мне сложно взять и сказать “да”. Пока идёт война, я есть. Война закончится – и меня попросят назад. – Слишком часто разные голоса повторяли одну и ту же фразу: «с твоей работой нельзя влюбляться». Улла слышала её десятки, нет, сотни раз – и в конце концов сама начала веровать: подобные всплески чувств не принесут ей ничего доброго, только лишние проблемы. И раз за разом рациональное чудовище на корню обрубало крылья проклюнувшимся из жестких коконов бабочкам, не разрешая порхать по грудной клетке. Все её связи шли своим чередом, отличались поразительной практичностью и краткосрочностью, изначально подаваемые под соусом «ничего серьёзного», – и никогда не перерастали в отношения: они своевременно прекращались. С Барбарой так не получится. Уже не получится. Очень много ниточек завязалось в узелки между ними. Её сложно воспринимать как “просто тело”, которое могло бы согревать простыню рядом на кровати. – Это не сможет…
Кто-то не сможет, а я смогу! – Обрывает на полуслове Харольд – ублюдочный Харольд, – с его светлым ёжиком волос и вечной клетчатой рубашкой. Годами позже станет ясен пророческий смысл его явления, а тогда же всё воспринялось в качестве брошенной в морду перчатки.

(«Харольд имеет некоторые виды на ryssä?» – как бы невзначай поинтересуется Улла у флегматично жующего лапшу Хэмиша. А тот проглотит скользкий мучной ком в горле, зыркнет на неё и произнесёт назидательным тоном: «во-первых, у Барбары есть имя, во-вторых, из них могла бы получиться хорошая пара, в-третьих, китайская пища и впрямь редкостное говно, предлагаю взять на ужин что-нибудь турецкое». Улла кивнёт головой и скажет: «возможно, нам повезёт, и это “что-нибудь турецкое” окажется даже без усов»: а сама подумает шуткой, в которой есть доля шутки, что была бы не прочь выколоть Харольду тот самый глаз, который он надумал положить на ryssä, у которой есть имя “Барбара”. И слава богу, что она не произнесла всё это вслух, ибо Хэмиш бы истолковал превратно.)

У своего дома Штирлиц увидел бездомную собаку.
- Дурашка, - позвал ее Штирлиц.
- Сам ты дурашка. Я из центра, - ответила собака.

В последнее время маленькая Лууле стала отдавать предпочтение бархатным туникам, а на голове её неизменно красуется щедро украшенная бисером и блестящими камушками шапочка. Лично у меня имелось два варианта для объяснения всему происходящему: она либо решила занять пустующую нишу “дивы” среди эльфов-домовиков, либо надумала закрутить роман с тем заморышем, что периодически заглядывает в гости и передаёт известия от Хэмиша. И вот сейчас чаша весов окончательно сделала перевес к мысли, что: да, у нашей маленькой помощницы букетно-конфетный период в самом разгаре. Ибо…
Лууле, дружочек, организуй для меня чистое полотенце и тазик тёплой воды. Как можно скорее в гостиную, где мы расположимся с гостьей. – Правильнее было бы сказать: «ё-моё, Лууле, немедленно пойди и умой лицо»; но я тактично откладываю разговор о переходящем совершенно все границы разумного макияже типа «боевой раскрас вождя африканского племени» на потом. Да и какая, в принципе, разница? Появление Барбары – от чьей услужливой помощи я моментально отказалась, решив самодостаточно и гордо ковылять самой до диванчика в упомянутой гостиной, предусмотрительно придерживаясь рукой за стенку, – в этой забитой под завязку антиквариатом и семейными побрякушками квартире является, скорее, исключением из правил. Кроме меня и проживающего на два дома сына тут больше никого и не ждут. Максимум – пасынок Стивен забежит на ужин после дежурства в Мунго. Всем остальным ход заказан.
«Делаешь много шума из ничего», – так, кажется, иной раз приговаривал отец в те дивные времена, когда возле нашего дома в Таллине росли красивые яблони, по ветвям которых сам бог велел карабкаться обезьяной и сваливаться оттуда, обдирая в кровь колени? Много шума в моей голове из-за какой-то абсурдной мелочи. Чего я так завелась вообще? Подумаешь, малявка решила прихорошиться… Она же не встретила нас в костюме Евы, но в пушистом розовом боа. Мой образ идеальной хозяйки, имеющей все шансы получить Нобелевскую премию, никак не осквернён.
Но вот конечный пункт моего назначения, возле которого наблюдаю всё то, о чём просила. Усадить себя на пол в данную минуту – всё равно что Рождество для ребёнка.
Accio, бадьян, – и в ту же секунду баночка с грохотом вышибает дверцу шкафчика в ванной комнате и несётся на зов ко мне в руку; я хватаю её, зубами вытаскиваю пробку и выплёвываю в сторону – пробка улетает в неведомые дали под кресло. “Туда, где обитает пыльное чудище, пожирающее носки”, как совершенно искренне верил в детстве мой сын. Туда, куда я молчаливо указываю ладонью Барбаре, чтобы она не стояла столбом. «Сядь, не стой истуканом с острова Пасхи» – могла бы сказать я ей, ведь это моя территория, поэтому спектакль с чайными церемониями должен разыгрываться согласно моим правилам. К слову, о чае: понятия о прекрасном у Лууле, может, и весьма специфичны, но выдрессирована она у меня на “ура” – поднос с чайной утварью и всей этой любимой ерундой к “файф-о-клоку” уже красуется на столике. Заслужила: – …спасибо. – Попутно раздираю заклинанием материю штанины по шву, высвобождая травмированную ногу. – Ничего страшного, ничего ужасного… – Фраза призванная, скорее, убедить в том Барбару, а не саму себя. Потому что перед моими глазами самое натуральное мясо, при виде которого к общей слабости примешивается ещё и подступающая к горлу тошнота. И тогда я щедро, просто от всей души, выливаю содержимое флакона на рану. Глупость, конечно, – достаточно и пары капель, чтобы всё затянулось; но, знаете ли, сейчас мне простительно немного психануть – и бадьян льётся, льётся, брызги отскакивают в стороны, и мне уже не так больно, просто вяло и хочется влить этот блядский эрл-грей в свою сухую глотку прямо из носика чайника. – Как это похоже на моего бывшего мужа – посылать кого-то вместо себя. – Такая же констатация факта, как и то, что ковёр никто не станет очищать, а просто вынесут на помойку. Хэмиш Яксли – трус, привыкший выезжать за чужой счёт. Он никогда не придёт сам: как было с Барбарой, когда она попала в Мунго, и он отправлял проведать её всех, включая и меня в том числе; как это происходит сейчас, хотя он мог просто взять и заявиться в гости, использовав в качестве благовидного предлога коронное “у нас общие дети, давай-ка побеседуем”. Да, вряд ли бы у нас получился толковый диалог, но и тем, что в данную минуту в кресле сидит Барбара, а не он собственной персоной – для меня всё равно что роспись под жирным заявлением “я, Хэмиш Освальд Яксли, признаю своё ничтожество и слабость духа”. Точка. Так какой у меня может быть ответ его гонцу? Искушение, знаете ли, слишком велико, чтобы не сказать ей из этой коричнево-бордовой лужи, в которой восседаю, весьма проникновенное и чувственное «хрю-хрю».
Я здесь, потому что меня позвали. Потому что у всех есть своя работа и свои обязанности, которые нужно выполнять.
На безымянном пальце левой руки Барбары тускло отсвечивает в свете торшера кольцо. Простое, без изысков – не в её стиле ходить с драгоценными булыжниками. И, всё же, это кольцо. Жизнь не стоит на месте, и было бы глупо запирать себя в монастырь. «Конечно, она замужем» – даже удивительно, насколько спокойно усваивается на подкорке мозга сделанное открытие. А ведь когда-то только фантом мысли о том, что у неё там кто-то есть и она даже имеет наглость быть счастлива без меня, вызывало желание перебить все тарелки в доме, а затем перейти на зубы Яксли.
Знаешь, как говорят американцы? Shit happens. Никто не хочет, чтобы в это дерьмо втянуло ещё и их детей. Поэтому я здесь, Барбара.
Однажды, – на заре наших сложных отношений, которые в тот момент ещё даже не сформировались под условные рамки “связи”, - она поддела меня, зацепившись собакой за брошенную костью фразу: убивала ли я когда-нибудь и как похожи эти чувства на те, которые испытываешь при поцелуе. Да, думается мне сейчас, я вполне смогу убить Барбару, если она захочет утопить меня. И я буду испытывать ровным счётом то же самое, что испытывала при поцелуях с ней. Потому что когда-то я готова была сделать всё, чтобы война продолжала кипеть и бурлить, только бы оставаться рядом и не уезжать.

Отредактировано Ulla Jänes (2018-02-09 07:40:09)

+1


Вы здесь » Marauders. Via Dolorosa » ОМУТ ПАМЯТИ » только рыбы в морях знают цену свободы;